Язык как важнейшее средство общения и как непосредственная действительность мысли

Предисловие

Грамматики конкретных языков описывают эти языки, общее языкознание описывает, как составлять грамматики[1]. Для выполнения этой задачи общее языкознание должно обладать определенными представлениями о языке вообще. Иными словами, выяснение общеязыковых закономерностей, внутренней логики и механизма действия языка с необходимостью входит в сферу общего языкознания.

Если предмет языкознания понимать достаточно широко, то необходимо учитывать, что языком владеет человек и любое высказывание есть непосредственный результат функционирования внутренних, прежде всего психических, систем носителя языка. Поэтому без изучения того, как человек говорит, как понимает речь, языкознание неполно. Специально этими вопросами занимается психолингвистика.

Носитель языка — член общества, и без учета влияния общественных, социальных факторов на языковые явления языкознание также неполно. Специально эти проблемы разрабатываются социолингвистикой.

Несколько огрубляя ситуацию, можно сказать, что материал собственно лингвистики (языкознания) — это тексты, психолингвистики — речевое поведение человека, социолингвистики — речевое поведение языковых коллективов.

В этой книге предпринята попытка дать сжатое освещение аспектов, указанных выше. К сожалению, из-за ограниченности объема пришлось отказаться от включения главы, посвященной социолингвистике. Из названия книги — «Элементы общей лингвистики» — следует, что в ней излагаются далеко не все вопросы, а лишь определенные элементы общеязыковедческой проблематики. В то же время автор надеется, что адекватным окажется и «западноевропейское» понимание этого слова: ср. англ. elements, нем. Elemente, франц. elements ‘основы’, ‘основные принципы’.

На выборе тем, подлежащих освещению, конечно, не могли не сказаться личные пристрастия автора. В качестве объективного критерия отбора учитывалась степень разработанности /3//4/ вопроса в науке о языке: если вопрос многократно и подробно рассматривался в имеющейся литературе, то из этого делался вывод, что полезнее расставить основные акценты, а не рассматривать проблему сколько-нибудь детально.

Учитывались также, с одной стороны, степень признанности той или иной концепции, с другой — необходимость введения тех представлений, которые пронизывают современную лингвистику и без знания которых невозможно ориентироваться в мировой лингвистической литературе. В тех случаях, когда не представлялось возможным присоединиться к одной из существующих в научной литературе точек зрения, автор считал себя вправе излагать собственную позицию.

По разным причинам в данной работе очень мало внимания уделено историческому языкознанию.

Эта книга выросла из курса лекций по общему языкознанию, которые автор читает на восточном и филологическом факультетах Ленинградского университета. В настоящем ее виде она тоже мыслится как некий компендиум, знакомство с которым поможет лингвисту, прежде всего начинающему, ориентироваться в практической работе, в чтении литературы. Отсюда — откровенно дидактический тон изложения и ряд других особенностей, свойственных учебной литературе.

Автор видел свою задачу в ознакомлении читателя с кругом идей, а не имен. Поэтому было сочтено возможным обойтись без обычного библиографического аппарата. В конце глав приводятся небольшие списки литературы. Включение работы в такой список может означать: а) указание на источник идейного, а иногда и фактического заимствования; б) отсылку к труду, в котором более подробно и специально рассматриваются вопросы, лишь схематически изложенные в данной главе; в) указание на работу, в которой содержится ясное, а иногда классическое изложение взглядов, отличных от точки зрения автора.

Поскольку книга рассчитана в основном на начинающего лингвиста, в библиографию входят только труды на русском языке. В тех случаях, когда приводятся материалы или теоретические положения зарубежного исследователя, работа которого не переведена на русский язык, в тексте указывается его имя без ссылки на конкретные публикации. /4//5/

Язык как важнейшее средство общения и как непосредственная действительность мысли

§ 1. Язык есть важнейшее средство передачи и хранения информации: основная часть информации, циркулирующей в обществе, существует именно в языковой форме.

Передача информации — один из существеннейших видов и аспектов общения между людьми, поэтому, по словам В. И. Ленина, «язык есть важнейшее средство человеческого общения» (Полное собрание сочинений. Т. 25, с. 258). Из этого следует, в свою очередь, что центральная функция языка — это функция общения, или коммуникативная.

§ 2. Известно, что существует и иная характеристика языка как непосредственной действительности мысли, на что указывал К. Маркс[2]. Здесь подчеркивается другая функция языка, а именно отражательная: мышление, т. е. отражение человеком окружающего мира, осуществляется по преимуществу в языковой форме. Иначе можно сказать, что функция языка заключается в порождении (формировании) информации. Как соотносятся эти две функции языка?

Можно утверждать, что коммуникативная функция, или функция общения, выступает первичной, а функция отражения — вторичной, при этом обе функции оказываются теснейшим образом связанными. В самом деле, само по себе отражение внешнего мира не требует языковой формы: сравнительно развитые формы отражения внешнего мира имеются уже у животных; необходимость в языковой форме для «продуктов» отражения возникает именно потому, что эти результаты отражения мыслительной деятельности нужно сообщать, передавать другим членам человеческого коллектива. Обмен индивидуальным опытом, координация действий становятся возможными благодаря языку, который как раз и является орудием, позволяющим «отливать» в общезначимые формы результаты индивидуальной мыслительной деятельности.

Изложенное выше одновременно означает, что сама отражательная функция языка вызывается к жизни его коммуника-/5//6/тивной функцией: если бы не было необходимости в общении, не было бы, вообще говоря, и необходимости в языковой форме отражения человеком внешнего мира[3].

§ 3. Поскольку отражение внешнего мира на сколько-нибудь высоких уровнях всегда выступает как обобщение по отношению к объектам действительности и их свойствам, можно сказать, вслед за Л. С. Выготским, что в языке осуществляется «единство общения и обобщения». Это означает, что, с одной стороны, язык обеспечивает общение; с другой же стороны, результаты мыслительной деятельности, деятельности по обобщению свойств действительности, вырабатываются и закрепляются именно в языковой форме. «Всякое слово обобщает» (В. И. Ленин, Полное собрание сочинений. Т. 29, с. 246), иначе говоря, всякое слово есть результат абстрагирующей работы мысли (слово дерево обозначает «дерево вообще»), и, наоборот, абстрактное понятие, общее для всех членов данного коллектива, для своего существования требует наличия слова.

Можно сказать, что язык, вместе с трудом, создал человека: «Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны превратился в человеческий мозг» (Ф. Энгельс. Диалектика природы. — К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Изд 2. Т. 20, с. 490).

Без языка невозможно общение, — следовательно, невозможно существование общества, а отсюда и формирование человеческой личности, становление которой мыслимо лишь в социальном коллективе. Вне языка нет общезначимых понятий и, безусловно, затруднено существование развитых форм обобщения, абстракции, т. е. опять-таки фактически невозможно формирование человеческой личности.

§ 4. Коммуникативная функция языка предполагает семиотический аспект его рассмотрения, о чем речь еще пойдет ниже. Изучение отражательной функции языка тесно связано с проблемой «язык и мышление». Специально эта проблема здесь не рассматривается (см. главу «О психолингвистике»), однако некоторые замечания в этой связи сделать необходимо.

§ 4.1. Первое замечание относится к так называемой гипотезе Сепира — Уорфа, согласно которой мышление человека определяется тем языком, на котором он говорит, и выйти за рамки этого языка не может, поскольку все представления человека о мире выражаются посредством его родного языка. Противни-/6//7/ки этой гипотезы указывают, что и мышление человека, и опосредованно его язык определяются действительностью, внешним миром, поэтому отводить языку роль детерминирующего фактора в формировании мышления есть идеализм.

Определяющая роль внешней действительности в формировании человеческого мышления, разумеется, не подлежит обсуждению, она бесспорна. При этом, однако, следует учитывать активность процессов отражения действительности человеком: человек отнюдь не пассивно запечатлевает тот материал, который «поставляет» ему внешний мир,— этот материал определенным образом организуется, структурируется воспринимающим субъектом; человек, как говорят, «моделирует» внешний мир, отражая его средствами своей психики. Тот или иной способ моделирования определяется потребностями человека, прежде всего социальными, производственными. Вполне естественно, что эти потребности, связанные с условиями существования, могут быть различными у разных исторически сложившихся общностей людей. В какой-то степени отличаются соответственно и способы моделирования действительности. Проявляется это прежде всего в языке. Следовательно, специфика языка здесь — вопреки гипотезе Сепира — Уорфа — скорее вторична, во всяком случае она не первична: нельзя сказать, что специфика языка определяет специфику мышления.

Так обстоит дело в филогенезе, т. е. в истории становления и развития человека (и его языка). Однако в онтогенезе, т. е. в индивидуальном развитии человека, ситуация складывается несколько иная. Каждый человек овладевает знаниями о мире, о внешней действительности — отображает внешнюю действительность в очень большой степени не непосредственно, а «через» язык. Хрестоматийный пример: спектр излучения и поглощения световых волн, определяющий цвет, разумеется, повсюду одинаков, не отличаются и физиологические способности представителей разных этносов к цветовосприятию; однако известно, что у одних народов различаются, например, три цвета, в то время как у других — семь и т. д. Естественно задать вопрос: почему, скажем, каждый африканец шона (юго-восточная группа языков банту) научается различать именно три основных цвета, не больше и не меньше? Очевидно, потому, что в его языке существуют названия именно для этих трех цветов. Здесь, следовательно, язык выступает в качестве готового орудия для того или иного структурирования действительности при ее отображении человеком.

Таким образом, когда возникает вопрос, почему вообще в данном языке существует столько-то названий цветов, видов снега и т. п., то ответ на него состоит в том, что русским, французам, индейцам, ненцам и т. д. для их практической деятельности в течение предшествовавших столетий (возможно, тысячелетий), грубо говоря, «нужно» было различать именно разно-/7//8/видности соответствующих объектов, что и отразилось в языке. Другой вопрос заключается в следующем: почему каждый представитель языкового коллектива различает столько-то цветов и т. д. и т. п.? Здесь ответ состоит в том, что тот или иной способ восприятия внешней действительности в определенной степени «навязывается» конкретному индивидууму его языком, который представляет собой в этом отношении не что иное, как кристаллизованный социальный опыт данного коллектива, народа. С этой точки зрения, следовательно, гипотеза Сепира — Уорфа вполне разумна.

Сказанное выше, безусловно, никак не означает, что человек вообще не способен познать то, чему нет обозначения в его языке[4]. Весь опыт развития различных народов и их языков показывает, что когда производственная и познавательная эволюция общества создает необходимость введения нового понятия, то язык никогда не препятствует этому — для обозначения нового понятия либо используется уже существующее слово с определенным изменением семантики, либо образуется новое по законам данного языка. Без этого, в частности, нельзя было бы представить себе развитие науки.

§ 4.2. Второе замечание, которое необходимо сделать в связи с проблематикой «язык и мышление» даже при самом сжатом ее рассмотрении, касается вопроса, насколько тесна, насколько нерасторжима связь между языком и мышлением.

Прежде всего надо сказать, что в онтогенезе (у ребенка) развитие речи и интеллектуальное развитие первоначально осуществляются «параллельно», по своим собственным закономерностям, при этом развитие речи оказывается более связанным с эмоциональной сферой, с установлением «прагматического» и эмоционального контакта с окружающими[5]. Лишь впоследствии, к двум годам, линии речевого и интеллектуального развития «пересекаются», обогащая друг друга: начинается процесс, в результате которого мысль получает языковую форму и возможность приобщаться посредством языка к накопленному обществом опыту; теперь язык начинает служить не только потребностям элементарного контакта, но также, с развитием индивида, сложным формам самовыражения и т. п.

Налицо, следовательно, и известная автономия языка и мышления с генетической точки зрения (т. е. с точки зрения их происхождения и развития)[6], и в то же время их теснейшая взаимосвязь. /8//9/

По собственному опыту всем известно, что мышление далеко не всегда протекает в развернутой речевой форме. Значит ли это, что перед нами свидетельство (пусть и интуитивное) независимости мышления от языка? Это сложный вопрос, и ответ на него пока можно дать лишь предварительный.

Многое зависит от того, как мы будем истолковывать понятие «мышление». Если этот термин для нас означает не только абстрактное мышление, но и так называемое мышление образами, то вполне естественно, что это последнее — образное мышление — вовсе не должно быть обязательно речевым, словесным. В этом смысле неречевое мышление, очевидно, вполне возможно.

Другой аспект той же проблемы связан с существованием таких типов мышления, где речевая форма используется, но выступает как бы редуцированной: от нее остаются лишь некоторые, самые важные элементы, а все то, что «само собой разумеется», не получает речевого оформления. Этот процесс «компрессии» языковых средств напоминает обычную практику в диалогах, в особенности в хорошо знакомой ситуации, когда многое, принимаемое в качестве известного, опускается. Тем более это естественно в мысленных монологах, или «монологах для себя», т. е. когда нет необходимости заботиться о достижении понимания со стороны собеседника.

Такая свернутая речь, оформляющая мышление, носит название внутренней речи. Важно подчеркнуть, что внутренняя речь представляет собой все же редуцированную «обычную» речь, возникает на ее основе и без нее невозможна (внутренняя речь отсутствует у ребенка, еще не овладевшего в достаточной степени языком)[7].

ЛИТЕРАТУРА

К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин о проблемах языка. — В. А. Звегинцев. История языкознания XIX–XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. 2, М., 1960.

Выготский Л. С. Мышление и речь. М., 1934.

Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. Под ред. Б. А. Серебренникова. М., 1970 (гл. V). /9//10/

Случайные записи:

Язык как важнейшее средство общения


Похожие статьи:

  • Слово — средство именования

    § 1. Слово есть сформированная морфемами номинативная единица языка, служащая непосредственным материалом для построения предложения. Слово входит в…

  • Вопрос 3 язык и речь. речевая деятельность

    ВОПРОС 1 Языкознание как наука о языке. Место языкознания в системе наук, его основные разделы Языкознание (языковедение, языкознание, лингвистика,…

  • Дополнительные функции языка

    Языковые знаки Языковые знаки – это знаки человеческого языка, основные информативные знаки. Основные признаки знака: двусторонность (наличие…

Добавьте постоянную ссылку в закладки. Вы можете следить за комментариями через RSS-ленту этой статьи.
Комментарии и трекбеки сейчас закрыты.